Ну и не мое это дело находить причину

Ну и не мое это дело — находить причину. Не смогу я. Не тому обучался.

А что смогу?

Что полагается? Чего же просит душа?

Не так просто, оказывается, сконструировать.

Даже поминать непохороненных нельзя.

Инстинктивно, повинуясь чувству, я сделал почему-либо вот что: стал находить в сети военные записи ансамбля Александрова.

Не парадные концерты, а черно-белые ролики. С хриплым патефонным звуком, дрожащей камерой, простыми декорациями Спасской башни Кремля и фанерного танка.

Вот они поют «Несокрушимую и легендарную».

Гимн партии большевиков, который скоро, получив новейшие слова, станет Гимном Русского Союза. Вот они поют «Вставай, страна огромная».

А бойцы, уходящие с Белорусского вокзала, внимают. Не аплодируют в конце.

А тихо требуют: «Еще». И так, пока не уходит их эшелон.

У почти всех пассажиров которого билет в один конец.

Они это знают.

И требуют: «Еще» Очередной святой мученик этого рейса, правозащитник и доктор Елизавета Глинка, бескорыстно и истово помогавшая детям Крымска, Донецка, Киева, Алеппо, произнесет в один прекрасный момент пророчески: «Мы никогда не убеждены в том, что вернемся живыми, так как война — это ад на земле».

А чем можно воспрепятствовать, как противоборствовать аду?

Ад можно одолеть лишь верой. Правдой.

И святым делом. Листая давние военные свидетельства, натолкнулся вот на какие воспоминания.

Артисты-александровцы, разбившись по фронтовым бригадам, ездили на передовые и в тылы Великой Отечественной.

«Договорились, что Краснознаменный ансамбль выедет в Дорогобуж, выступит на курсах младших лейтенантов, а оттуда отправится в Вязьму»... И здесь, пишет свидетель, противник начал пришествие.

Артистов отговаривали: сможете не успеть.

Они ответили: мы обещали. «Бригада пробовала добраться до Вязьмы, но это не удалось: автострада Минск — Москва была уже перерезана.

Некоторое количество дней артисты блуждали по лесам, неудачно пытаясь выйти к своим. Погибли Корф, Рудин и директор Центрального дома работников искусств Лебедев.

Токарская, Макеевы и остальные попали в плен, из которого их освободила в 1945 году Русская Армия».

«Они обещали».

Этого оказалось полностью довольно — для погибели, для плена, который иногда ужаснее.

Для выполнения долга, как они его соображали.

Это до боли в горле пересекается с тем, что произнесли родные про Доктора Лизу: она полетела бы тем рейсом, даже если б точно знала, что опасность подстерегает ее. И ежели кому-то кажется, что в Сирии на данный момент какая-то иная война, какая-то косвенная, от которой можно как-то отбояриться и остаться человеком, то желаю огласить: я так не думаю.

Когда читаю перечень коллег с «Первого канала», с НТВ, со «Звезды», я вспоминаю погибших под Донецком Игоря Корнелюка, Антона Волошина, Анатолия Кляна, Андрея Стенина. Посла в Турции Андрея Карлова.

Я вспоминаю, как журналист «Известий» Юрий Снегирев, слава Богу, живой, получивший потом орден Мужества, вел репортаж из-под «Градов», обрушившихся на Цхинвал. И как Лену Лория, из числа тех же «Известий», раненую привезли из Чечни.

И как перемотанный окровавленными бинтами Саша Коц из «Комсомолки» жалел лишь о одном: что не попал в самое пекло грузино-осетинского конфликта.

Они отчаливали не на подвиг — в обыденную, практически рутинную командировку, а опасность у их не в контракте была прописана (что, кстати, делу не помеха). Они так соображали и соображают профессию.

И сиим они кардинально, принципиально различаются от людей, которые судят о данной катастрофы со стороны.

Которые — к их счастью, очевидно — не попадали ни под обстрелы, ни на растяжки, их не подстерегал рок над Черным морем. Они бестрепетно пишут свои трехходовки: власть ввязалась в сирийскую авантюру, гибнут отличные люди, так проклянем же хором такую власть!

Я их не собираюсь здесь клеймить и упрекать, просто обойду сейчас десятой дорогой.

Неинтересны они мне. Понимаете, просто представить, что говорили бы и писали они в годы, когда фаворитные уезжали воевать с фашистами в Испанию, что, пожалуй, подальше Сирии будет.

Ну и фантазировать не придется. Мы как-то печатали в «Известиях» классный ежедневник молоденькой москвички, который она не прекращала вести, даже когда немцы подошли под самые химкинские противотанковые ежи и воспринимали звезду над Речным вокзалом за башни Кремля.

Она была совсем не геройская женщина, не Зоя Космодемьянская, она восхищалась теми, кто пошел в ополчение, но не была ополченкой сама.

Ее страшило будущее — но еще более страшили ее слова подруги: дескать, хорошо, может, обойдется, немцы — цивилизованный люд, наверняка, не тронут. Пристроимся как-нибудь.

За которую власть ты здесь собираешься погибать?

За Сталина?

Так, молвят, его уж и в Кремле нет.

Страдая, трепеща, веря не веря ужасным слухам, она выбирает ополчение — и всю оставшуюся долгую девушкину жизнь это решение будет, как стержень, держать ее спину прямой. Могла она погибнуть?

Естественно.

Но все в мире не имеет сослагательного наклонения.

«Мы никогда не убеждены в том, что вернемся живыми, так как война — это ад на земле».

...Самое основное сейчас вот что: посодействовать родным погибших.

Как может быть — утешить их в горе.

И неотступно добиваться, чтоб эти жертвы не стали напрасными.

: Ту-154 Минобороны РФ свалился в Темное море около Сочи.

Хроника событий Магомед Толбоев: ничто не сулило беды Юрий Лаптев: «Лучший монумент ансамблю Александрова — его возрождение»