Ровненький асфальт и пасхальные приготовления закончились на самой...
Ровненький асфальт и пасхальные приготовления закончились на самой окраине Макеевки — у местности исправительной колонии серьезного режима, где в статусе военнопленных находятся 34 военнослужащих ВС Украины. Подавляющее большая часть — мужчины до 30 лет, воспитанные уже в незалежной.
По словам начальника колонии, условия содержания военнопленных приметно различаются от критерий для обыденных зэков.
В рацион непременно входят сыр и масло, разрешены прогулки не требуется работать на местном производстве. В маленький комнате с выкрашенными бежевой краской панелями, как и положено, вся мебель прикручена к полу — стол, два стула, маленький шкаф.
Мой собеседник неуверенно входит в сопровождении конвоира — руки за спиной, взор опущен.
Газосварщик из разведки Николаю Иолову 29 лет. Призывался из Бердянска Запорожской области.
— Мне почему-либо повестка не пришла, но вот младшего брата призвали.
Мама у нас одна четырех малышей воспитывает, я старший, показалось, что идти должен конкретно я, а не брат.
Поправил инициалы и пошел в военкомат. Честно скажу, не поддерживал никакой майдан, мне всё равно было, что там происходит.
Мне и на данный момент всё равно, — говорит Николай.
Кажется, что он не лжет — настолько расслабленно и без чувств он отвечает на все вопросцы, изредка глядит в глаза.
— Опосля призыва попал в учебку подо Львовом. По образованию — газоэлектросварщик, учили чинить технику, а позже выслали в разведку.
1-ое задание было прикрывать минеров под Павлополем (Донецкая область).
Это были позиции ополченцев, и мы посиживали в «секретке».
Вышло тогда около 20 человек, разбились на группы. Втроем несколько часов просидели в травке, был ноябрь, холодно.
Позже к нам тихо, не спеша подошли ребята в «горках» (горный ветрозащитный костюмчик.
— «Известия»). Поздоровались вежливо.
А ведь не усвоишь сходу. Вроде на российском молвят, размеренные.
Опознавательных символов нет. Лишь позже, когда окружили, увидел у 1-го шеврон «Новороссия» и всё понял.
Николай ведает без охоты, говорит, что всё было как в тумане — многие детали стерлись из памяти. Помнит допросы пары ведомств, изъятие орудия — АКМ и ППС (автомат Калашникова модернизированный и пистолет-пулемет Судаева).
Далее — статус военнопленного и ожидание обмена.
2 Кому нужна эта война: почему конфликт в ДНР и ЛНР перевоплотился в метод обогащения киевской власти Политика Бойцы народной армии ДНР поведали о жизни в ополчении Мир У Николая дома кроме мамы и братьев остались малая дочка и супруга. О их говорит с придыханием.
Грезит возвратиться и родить еще дочку. О Рф пробует говорить также расслабленно, но временами увеличивает глас: — Я не за Россию, да и не за Америку.
Мне отлично дома, там, где семья. И пусть там хоть драконы летают, я всё равно вернусь туда.
Моя семья желает жить там, и, означает, и я там буду. — Какие российских писателей вы понимаете?
— Достоевского.
Он же российский писатель?
Мне здесь дали прочитать «Преступление и наказание». — А украинских понимаете?
— Нет. Николай смотрит за новостями, знает о безвизовом режиме для украинцев, но в Европу не собирается.
Из государств Евросоюза знает лишь Нидерланды.
Российский язык считает родным и при всем этом иностранным. Крым именовал аппендиксом и считает, что он больше туда не попадет.
— Не желаете что-нибудь огласить жителям Донбасса?
Может, извиниться?
— Нет, я в их не стрелял. Я просто отстреливался, когда стреляли в меня.
Агроном из танкаЧерез пару минут на этот же прибитый к полу табурет садится 2-ой заключенный — 33-летний Богдан Пантюшенко из Киевской области (п. Белоснежная Церковь). У Богдана высшее образование, до войны он работал агрономом, когда пришла повестка, долго не рассуждал: «Надо — значит надо.
Я ведь присягу давал, потому посчитал, что родина позвала».
Богдан отлично помнит майдан, бывал там и возмущался разгону студентов. В порыве воспоминаний проскакивает: «Я не желаю, чтоб у меня дома была Наша родина, не желаю этих ваших рубликов.
Я не москаль не хохол, я украинец!
» Националистический настрой парня подтверждает и его прическа — выстриженные виски и длиннющий чуб вдоль головы. Опосля призыва Богдан попал в учебку в г. Гончаровский Черниговской области, откуда спустя несколько месяцев был переброшен в Донецкую область.
Это был отдельный танковый батальон. Приехали в составе роты — 10 танков Т-64-Б. — Мы на 4 машинках были на Спартаке, а в жилых районах танк не чрезвычайно эффективен.
Нас начали обстреливать, окружили, и наш танк единственный не сумел уйти. Из кабины нас вытащили казаки, избили, а позже передали в «избушку» (бывшее здание СБУ.
—«Известия»), и сейчас я тут.
Богдан при всем кажущемся спокойствии производит воспоминание активного и «идейного» бойца. Но говорит, что по людям не стрелял, никого не убивал.
— Мне Европа поближе, чем Наша родина, — говорит Богдан. — А какой европейский язык вы понимаете?
— спрашиваю его. — Никакой.
Лишь российский. — А писателей понимаете каких-нибудь европейских?
— Артура Конан Дойля. — Российских?
— Пушкин и Лермонтов. — Украинских?
— Нет, не знаю никого. Богдан переписывается с родными.
Говорит, что жизнь на Украине стала лучше.
Грезит возвратиться к семье.
Но признается, что если бы на данный момент можно было бы начать всё сначала, снова пришла бы повестка, он опять пошел бы воевать.
Почему — не знает.
— Я ни в чем же не виноват и ни у кого прощения просить не буду.
Я не убивал мирных обитателей, но желаю огласить жителям Донбасса, что скоро всё будет отлично.
Я шел воевать за целостность страны. На вопросцы, почему началась война и чего же желает Донбасс, Богдан отвечает коротко: «Не знаю».
Массажист-«террорист»
Из макеевской тюрьмы поехали в противоположную сторону — далеко за Донецк.
Во всех смыслах в противоположную — в малеханькой двухкомнатной квартире совместно с мужем и двумя отпрысками живет 44-летняя Марина Царица (имя изменено), которая несколько месяцев тоже была в плену, лишь в украинском. Марина незначительно суетится, дает различные места за столом, говорит, что вот-вот сварится картошка и будем ужинать.
Ее история началась в 2014 году.
— Мы жили в городке Красноармейске, на данный момент его переименовали в Покровск — это территория, которая контролируется ВСУ.
Когда начались действия на майдане, то моей первой реакцией было возмущение.
Я задавала для себя вопросец: почему власть не подавляет это, почему не показывает силу? А позже, когда Донецк стали обстреливать, мы с подругами много раз возили гуманитарную помощь бойцам, лекарства какие-то, одежду.
Но, вы представляете, вот так живете, и в город входит техника, начинается война. Вокруг хаос.
Я начала потихоньку смотреть, записывать, собирать информацию о дислокации украинских войск и техники. Ко мне присоединился мой супруг и несколько друзей.
У нас образовалась маленькая ячейка единомышленников. Звонили в Донецк, говорили не больше 2-ух минут — говорят, что за это время не могут засечь разговор.
Быстро передавала шифровки, и связь прекращалась.
Но вот моя подруга… Она могла 40 минут говорить с ополченцами, и в итоге ее засекли.
Долго слушали, записывали, позже стали и нас слушать. Мы всего несколько месяцев так работали, до того времени, когда в дом ворвались бойцы «Днепра».
Меня выволокли в коридор в том, в чем была, избили, надели на голову мешок и увезли на автобазу.
Как позднее выяснилось, супруг тоже там оказался.
Привезли на допрос.
Демонстрируют распечатки дискуссий — а я отказываюсь. Включаю «дурочку».
А они лицезреют противоречие и начинают бить.
Чуток не то отвечаешь — сразу бьют.
А позже на видео снимают, как тебя избивают, оскорбляют крайними словами. Мне на самом деле повезло, меня просто били.
А подруга моя, Оксана, которую первой взяли, и она про всех-то и поведала, ее жестоко пытали.
В 1-ый день раздели догола, посадили в клеточку и дали одну чашечку — мочиться и пить воду в окружении боец.
Она так некоторое количество дней продержалась, а позже они ее бейсбольной битой насиловали.
Когда мы встретились на медосмотре перед арестом, на ней не было живого места — просто темное тело и запекшаяся кровь. Супруг висел на дыбе, ребра сломали, воду в рот заливали через воронку.
И так несколько суток.
Позже развели по комнатам и приковали к батареям.
Лишь не наручниками, а пластмассовыми креплениями.
Спустя некоторое количество дней нас повезли в Мариуполь в СИЗО.
Мы с мужем оказались в одной машине, у нас также по-прежнему были соединены руки и надеты мешки на голову. Когда я сообразила, что мы одни, тихонько спросила: «Ты про карты не поведал?
» Просто если б он поведал про эти карты, то забрали бы всех из группы.
В Мариуполе нас встречал юрист, которого наняли родные.
Он нам много помогал, так как уже были готовы дела и нам угрожало до 15 лет за «создание террористической группировки». И когда мы должны были стать перед трибуналом, нежданно меня вызвал следователь: — Вы точно не имеете никакого дела к Донецку и никак не помогали им? — Нет, естественно.
— Чрезвычайно удивительно.
Ваши фамилии пришли на обмен.
Вы есть в перечнях.
Пойдете? В этот момент у меня началась истерика, и я разрыдалась прямо в кабинете.
Из Мариуполя нас повезли на обмен в Харьковскую область.
По пути добавилось еще 12 человек из Полтавы.
Всё время на нас были мешки, и в автобусе мы ехали, опустив голову вниз, а руки были соединены все теми же пластмассовыми лентами за спиной.
Что-то пошло не так, и мы некоторое количество дней ездили на место возможного обмена и ворачивались обратно. Последующим местом нашего пребывания стал город Изюм, где была база «Правого сектора» (деятельность организации запрещена в РФ. — «Известия»).
Я по шевронам определила, что это они. Правосеки были самые беспощадные.
Они повсевременно всех унижали, парней заставляли петь гимн Украины и выкрикивать их кричалки.
А наши хлопцы строптивые, отрешались, их били и отводили копать для себя могилы.
Спустя 5 дней нас повезли в Луганск, но начался сильнейший обстрел «Градами», мы выбежали из автобуса и просто ползли по земле с мешками на головах. Позже опять увезли в Изюм.
Мне казалось, что это уже никогда не закончится. Никакой связи с родными не было, обмен, который был должен состояться, всё никак не происходил.
Казалось, что схожу с разума.
Каждый день нас возвращали в наш подвал, и днем всё начиналось опять.
Помню сей день — 14 октября, Покров был как раз.
Это и был день, когда нас поменяли в Луганской области.
Сперва я взяла у какого-то хлопца телефон, звоню сестре, а она мне: «А кто это?
» Я: «Это же я, Марина!
Твоя сестра!
» А мне сестра отвечает, что они нас уже похоронили и заказали в церкви службу за упокой.
Мы равномерно возвратились к обычной жизни. Я восстановилась на работе — я массажист, а супруг пошел воевать.
За всё время нашей беседы Марина три раза уходила пить корвалол.
Говорит, что издавна не вспоминала эту историю и на данный момент как поновой всё пережила.
— А знаете, когда была в плену, я постоянно молилась Богу и говорила, что если мы вернемся, возьму из приюта девочку. Небольшую.
Желаю Сашей именовать.
Так что мы с мужем ждем пополнения! Опосля этих слов почему-либо показалось, что всё будет отлично.
Марина опять удрала на кухню и уже оттуда практически с задором прокричала: «Девочки, картошка сгорела! Мы так не поужинали!
». : Украина усложняет жителям ДНР и ЛНР заезд на свою местность СК возбудил уголовное дело о похищении россиян в Донбассе Турчинов призвал «не перескочить границу» при пришествии на Донбасс