Сергей Геннадьевич, в уходя­щем году вы официально воз­главили...

— Сергей Геннадьевич, в уходя­щем году вы официально воз­главили Институт Далекого Востока РАН. Каким вы видите будущее института, которому сами дали много лет?

Будете сохранять традиции и стоять за преемственность научных поколений либо начнете карди­нальные перемены? — Мое избрание директором ин­ститута по времени совпало с нелегкой очередной полосой ре­формирования Русской ака­демии наук, когда президиум РАН практически утратил часть собственных возможностей, а все ключе­вые денежные и администра­тивные рычаги перебежали к Фе­деральному агентству научных организаций в ранге министер­ства — ФАНО.

Это огромная бюрократическая организация.

Понятно, что это в основном чи­новники, не имевшие дел с ака­демической наукой.

Реформа сначала затронула около 900 научных институтов и цен­тров (сейчас их число сократи­лось приблизительно до 600) от Влади­востока до Калининграда и поч­ти полмиллиона ученых и тех­нических служащих от 25 до 50 лет — химиков, физиков, био­логов, историков, философов, обществоведов. Это интеллект Рф, ее основная ценность.

Мне повсевременно приходится под­робно разъяснять чиновникам, что такое Институт Далекого Востока, для чего он нужен, поче­му он не во Владивостоке, а в Москве и т. д. Институт Далекого Восто­ка — самый большой не толь­ко в Рф, да и в мире из всех, которые занимаются комплекс­ными исследованиями Китая.

Он уникален и имеет 50-летнюю историю, так как был обра­зован в структуре тогда еще со­ветской Академии в сентя­бре 1966 года. Тогда выяснилось, что в Русском Союзе нет ком­плексной экспертно-аналитиче­ской структуры, которая бы зна­ла Китай изнутри, тщательно, по всем фронтам.

Для этого и был сотворен научный центр.

В постановлении было записано: «Создать институт, который бу­дет заниматься комплексным исследованием Китая, в откры­той печати называть Институ­том Далекого Востока». На са­мом деле институт был агрессивно нацелен на исследование имен­но Китая.

С течением времени не со­всем логичное заглавие успело стать научным брендом мирово­го уровня, поменять который уже не было смысла.

В 1991 году мы стали открытым институтом, частью Русской академии. Китайское направление, конечно, осталось для нас главным, но в рамках ИДВ по­явилось еще около 10-ка науч­ных центров — к примеру, корей­ский, японский, центры АСЕАН, Вьетнама, ШОС, сохранности в Северо-Восточной Азии и т. д. Ка­дровый костяк ИДВ был сфор­мирован и пополнялся профес­сиональными учеными — китае­ведами, бывшими дипломатами, разведчиками, военными, жур­налистами — другими словами людьми, которые длительное время работали в Китае и отлично знали страну и как минимум китайский и ан­глийский языки.

Остальных таковых центров по исследованию Китая (ни по качеству работы, ни по коли­честву работающих в нем име­нитых ученых) нет.

Даже в Аме­рике подобные университеты на­считывают всего 5–6 штатных служащих, другие — при­глашенные доктора. — Русское правительство на­звало ценностью собственной по­литики во всем XXI веке «по­ворот на Восток».

У нас сейчас есть целое министерство — Ми­нистерство РФ по развитию Далекого Востока, которое за­нимается воплощением мас­штабных задач в этом направ­лении. Как нередко к по­мощи ваших профессионалов в связи с сиим обращаются чи­новники этого министерства?

— Довольно изредка. Они рабо­тают, на мой взор, чисто бю­рократически, занимаясь в ос­новном подъемом русских дальневосточных регионов, во­просы о интернациональных контак­тах появляются только постольку-поскольку.

Мы им необходимы, когда идет речь о приграничной тор­говле либо вкладывательных про­ектах с ролью иностранных инвестиций, которых, к сожале­нию, на Далеком Востоке пока не так много. С Министер­ством по развитию Далекого Востока отношений и постоян­ных контактов пока не сложи­лось.

Но мы надеемся на изме­нение ситуации.

С полпредством президента в ДФО, которое воз­главляет Юрий Трутнев, контак­ты наиболее плотные и осмыслен­ные, но мы бы тоже могли ока­зывать еще наиболее серьез­ную аналитическую поддержку во всем, что касается взаимо­отношений со странами АТР, и сначала Китаем. Возмож­но, юное министерство до конца не осознает, какими мощ­ными аналитическими ресурса­ми располагает ИДВ РАН.

У нас собраны сведения практически по каждому району КНР и остальных государств АТР. — А обращаются ли к для вас пред­ставители большого бизнеса, заинтригованные в совмест­ных проектах с восточноазиат­скими партнерами?

— Как раз в этом я вижу вея­ние новейшего времени.

В совет­ские времена таковых экономи­ческих мегазапросов не возни­кало вообщем.

На данный момент мы время от времени готовим исследования для ряда больших компаний, посреди кото­рых «Норникель», «Роснефть» и др. В рамках ИДВ РАН создают­ся разовые под определенный про­ект мобильные группы специа­листов из различных центров, кото­рые могут быстро выполнить за­дачу и приготовить непростой по контенту, но оперативный и чет­кий информационный материал на 30–40 листов с приложениями, персонификацией и всем, что требуется бизнесу либо диплома­тическому консульству.

Кстати, аналитический проект по Китаю, о котором я говорил, удалось приготовить наименее чем в месяц.

На сей день контакты с большими компаниями в подоб­ном формате стали для институ­та новеньким направлением. — Опосля визитов Владими­ра Путина в Китай и Японию можно ждать, что контакты с этими странами активизиру­ются по всем фронтам.

Что мешает развивать такие контакты наиболее интенсивно?

— Да, наши $60 миллиардов товароо­борота с Китаем — это чрезвычайно незначительно, они не отражают ре­альных укрытых ресурсов.

Мы идем медлительно и практически та­щимся в хвосте по сопоставлению с иными странами, которые бо­лее активно торгуют и сотрудни­чают с КНР. Нравится это нам либо нет, но нынешний уро­вень товарооборота с Китаем не очень высочайшая активность партнеров соединены с объектив­ными обстоятельствами.

Наши экономические модели, сложив­шиеся за крайние 30 лет, абсо­лютно асимметричны: по свое­му совокупному экономическо­му потенциалу Наша родина состав­ляет приблизительно четверть, а то и пятую часть от Китая.

Мы, к счастью, не сдаем позиции в во­енно-техническом сотрудниче­стве и атомной энергетике, но в целом наш экспорт по большей части пока не высокотехноло­гичный, а сырьевой. Когда идет речь о интенсификации рос­сийско-китайских связей, то вы­ясняется, что по большому сче­ту нам нечего предложить КНР, не считая сырья.

Лишь с США Ки­тай торгует на $600 миллиардов, при­чем с положительным сальдо в $320 миллиардов. Как ни крути, но Ки­тай — 2-ая экономика в мире опосля США, он уже опередил Япо­нию.

Геополитическое соперни­чество Китая и Америки прод­лится еще десятилетия, невзи­рая на их экономическую взаи­мозависимость.

Для нас такое государство-гигант, как Ки­тай, с которым у нас 5 тыс.

км общей границы, ни в коем слу­чае не обязано становиться вра­гом.

Добавлю, что Китай, разви­ваясь и поднимаясь, несколь­ко «поджимает» примыкающие стра­ны: Индию, Вьетнам, Японию.

Наша родина — единственная страна, равная Китаю по собственному стату­су, потому наши экономиче­ские интересы могут не совпа­дать.

Стратегически соединены наши страны к тому же поэтому, что им обоим выгодно было об­устроить Евразию без роли США. Данной задачке служат са­мые различные проекты — через ШОС, через сопряжение «Эко­номического пояса Шелкового пути» и Евразийского экономи­ческого союза и др. — На одной из конференций вы окрестили «Экономический пояс Шелкового пути» огромным шкафом, который с течением времени заполнится проектами, но пока стоит полупустой.

А сколько по­лок в этом шкафу отведено для Рф? — Полочка маленькая, и она не стопроцентно нам годится.

«Экономический пояс Шелко­вого пути» в классическом ва­рианте, который уже утвержден в Китае, большей частью идет через Казахстан, минуя россий­ский Далекий Восток и Сибирь, а потом сходу выходит в Зау­ралье, западную часть Рф, к высокоскоростной стальной дороге Казань — Москва. Другими словами зна­чительная часть нашей терри­тории от этого проекта отсека­ется, и заместо длинноватой полки мы получаем лишь самый ее крае­шек, приблизительно третья часть.

Это озна­чает, что Транссиб будет испы­тывать все огромные трудности и равномерно приходить в запу­стение.

Потому мы пытаемся диверсифицировать свое уча­стие в «Шелковом пути», подтя­гивая к нему татарский про­ект «Степной путь», создаем тре­угольник Наша родина — Монголия — Китай, чтоб восполнить затухающую часть Транссиба.

С «Шелковым путем» все чрезвычайно непросто, есть масса еще не­проработанных моментов, на­пример вопросцы сохранности и защиты от террористов всех мастей, о чем китайцы пока го­ворят очень без охоты. Но в лю­бом случае у Рф есть тут отчетливый энтузиазм, чего же не ска­жешь о транспортном коридо­ре, который окрестили «Морским Шелковым путем» — он нас не касается полностью.

— В одном из интервью вы на­звали отношение Китая к Рос­сии «позицией дружествен­ного нейтралитета». Есть ли шанс, что КНР окажет нам бо­лее существенную поддержку в украинском вопросце, призна­ет Крым?

— На теоретическом уровне это может быть, но китайцы никогда ничего не делают просто так.

Предполо­жим, они готовы могли быть при­знать Крым, но взамен Наша родина, по их мнению, обязана офици­ально поддержать КНР в спорах с Вьетнамом по островам Спрат­ли, с Японией — по островам Дяоюйдао и дальше по списку еще есть 5–6 государств. Мы принципиаль­но в эти споры не вмешивались, равно как и Китай остался в сто­роне от нашего спора с Японией по поводу Курил.

В этом смысле за Крым пришлось бы заплатить дипломатически несоразмер­ную стоимость. Не считая того, Китай не желал бы ссориться с США и Ев­росоюзом из-за российско-укра­инских вопросцев, так как осо­бой выгоды в этом не лицезреет.

С Украиной у КНР дела тоже обычные, что не меша­ет китайцам участвовать в со­вместных предприятиях с Рос­сией, которые строят мост че­рез Керченский пролив.

При всем этом постоянно существует черта, которую в отношениях с Китаем нам перебегать нельзя: даже ежели установить с ним офици­альные союзнические отноше­ния, Поднебесная во почти всех ве­щах все равно не захотит свя­зывать для себя руки.

Точно так же у Рф обязана быть свобода маневра на всех направлени­ях: южнокорейском, японском, вьетнамском и т. д.. Ежели не считая поддержки Китая у нас не будет других козырей, этот един­ственный козырь обязательно окажется бит, и позже мы ста­нем всегда проигрывать. — Есть ли на данный момент на схожих остальных направлениях в особенности выгодные для нас проекты?

— Перспективы нашего стра­тегического партнерства были определены в новейшей Концепции наружной политики РФ, утверж­денной президентом 30 ноября 2016 года и на последующий день вступившей в силу.

Не знаю, об­ратили ли вы внимание на то, в котором порядке были перечис­лены страны, представляющие для Рф больший инте­рес. В разделе «Азиатские стра­ны» на первом месте стоит, есте­ственно, Китай, а какая страна, по-вашему, названа 2-ой? Ин­дия.

На 3-ем месте — Мон­голия, и лишь опосля их идет Япония.

Напрямую о «приорите­тах» не говорится, но в таковых документах перечисление, ежели оно не в алфавитном порядке, постоянно многозначительно.

— А в чем на данный момент заключаются взаимные интересы Рф и Монголии, Кореи, Вьетнама? — В русские времена быто­вала поговорка «курица не пти­ца, Монголия не заграница».

Ее считали чуток ли не шестнадца­той непризнанной республикой СССР, но эта эра ушла без­возвратно. Мы желаем работать в Монголии на бессчетных месторождениях, открытых еще русскими геологами, но, ока­зывается, то же самое делают и большие японские компании.

Нам нужно на общих основани­ях участвовать в тендерах, вхо­дить в консорциумы, приспо­сабливаться к новеньким услови­ям рынка. Мы это равномерно научились делать.

Монголия — страна для нас по-прежнему до­статочно симпатичная. В русское время там разведа­ли наиболее 50 стратегически важ­ных месторождений — напри­мер, Таван-Толгой и Ую-Толгой в южной части страны входят в первую тройку глобальных за­лежей каменного угля, который можно добывать дешевеньким от­крытым методом.

Там же при­сутствует весь диапазон метал­лов — медь, никель, олово, сере­бро, урановые руды и т. д., и их разработка лишь начинается.

В свою очередь, во взаимо­отношениях с Южной Кореей и КНДР нам всегда приходит­ся балансировать, соблюдая не­кий паритет. В любом случае приходится учесть, что ре­жим Ким Чен Ына легален и признан на уровне ООН, вроде бы мы к нему ни относились.

Эта страна имеет ядерное орудие, нравится нам таковая ситуация либо нет. При всем этом в Южной Ко­рее развертываются системы ПРО и новенькая южноамериканская во­енная база.

Мы критикуем ядер­ный статус КНДР, нам не нра­вится военная база в Южной Ко­рее, но мы не способен убрать ни то, ни другое. Ежели в данной шах­матной партии ситуация пато­вая — означает, нужно перейти на другую доску и играться россий­ско-южнокорейскую партию там.

Что все-таки касается Вьетнама, то с ним у нас есть противоре­чия — к примеру, по поводу базы Камрань либо строительства АЭС, зато сохраняется та осно­ва, которая была заложена еще в русское время: общие инте­ресы в сфере нефтегазодобычи на шельфе.

«Вьетсовпетро» — массивная система совместных компаний, которые сохрани­лись и полностью работоспособны.

2-ая «зацепка» — база Кам­рань, которая была в свое вре­мя для СССР океанским воен­но-ядерным узлом, где базиро­вались стратегические атом­ные подлодки и крейсеры всех типов.

Покидать эту базу было ошибкой, но на данный момент мы туда воз­вращаемся, пусть и малым фло­том.

В стратегическом плане российско-вьетнамские отно­шения подвергаются массивному давлению Китая, у которого де­сять крайних лет идет с Вьет­намом спор за острова. Каж­дый пробует перетянуть Мо­скву на свою сторону.

В некоторый момент появилась особо острая ситуация вокруг нефтяной выш­ки, которую китайцы завели во вьетнамские территориальные воды на плавучем понтоне.

За шаг до истинной войны кон­фликт все таки уладили, но стало совсем ясно: есть крас­ная черта, которую перебегать нельзя. Наша родина в любом случае будет занимать нейтральную позицию и стремиться к мирно­му урегулированию двусторон­него спора 2-ух остальных государств в роли влиятельного и авторитет­ного арбитра, но вмешиваться в эти конфликты не станет точно.

Во время сегодняшнего срока президентства Владимира Пу­тина Наша родина в геополитическом смысле возвратилась на Вос­ток.

Кстати, не без гордости дол­жен увидеть: таковой расклад сил я, как эксперт, предсказал еще в 2006 году, когда опублико­вал книжку «Восточная политика Путина. Возвращение Рф на Большой Восток».

Меня тог­да чрезвычайно ругали за идеи «импер­ского возрождения» и т. д., че­реду «бархатных революций» я предугадать тогда не мог, одна­ко ощутил некоторую тенден­цию к тому, что мы смотрим на данный момент, о чем и написал в сво­ей книжке.

— Во время недавнего визита Владимира Путина в Японию вы были нарасхват как экс­перт.

Не буду повторять мно­гократно данные вопросцы о определенных соглашениях.

Спрошу только о том, что для вас в итогах визита кажется особен­но символичным?

— У всех заявлений, которые делали в процессе этого визита пер­вые лица Рф и Стране восходящего солнца, всег­да чувствовался мощнейший под­текст.

Соглашение о совмест­ном хозяйственном освоении Курильских островов в верно обозначенных сферах хозяй­ства — это 1-ый шаг к под­готовке в дальнейшем огромного мирного контракта. Но особен­но принципиально то, что обе стороны смогли уйти от «сакральной» темы о спорных островах, кото­рой ни один японский политик не может коснуться без риска для собственной карьеры.

Путин и Абэ «священную» делему опусти­ли на нашу грешную землю, спо­койно договорившись о деталях совместного освоения. При этом ушли от сумасшедшей идеи совмест­ной юрисдикции такового процес­са, которую поначалу предлагала японская сторона: юриспунденуия остается русской, хотя япон­цы на островах проживать мо­гут.

Но Путин сходу агрессивно за­крыл способности для всех интерпретаций собственных слов, зая­вив: «У нас вообщем нет террито­риальной проблемы». — Вопросец быстрее психологиче­ский, чем страноведческий: в чем разница меж японцами и китайцами, когда они высту­пают в роли наших партнеров?

— Жители страны восходящего солнца в принципе намно­го труднее китайцев, они смо­трят вроде бы через тебя, даже ежели улыбаются и совершают церемониальные поклоны. Они в душе самураи, малыши бога, и им не очень принципиально, что задумываются какие-то люди, не принадлежа­щие к божественной цивилизации.

А китайцы глядят вовнутрь тебя, в душу для тебя залезают и выворачи­вают для тебя все мозги, чтоб раз­ложить твои мысли до послед­ней понятной точки. Тяжело и с теми, и с иными, просто с ними в любом случае нужно уметь гово­рить и приходить к компромис­сам.

Муниципальным деяте­лям тут труднее, они скованы массой условно­стей и протоколов.

Мы, скром­ные специалисты, наиболее свободны в собственных высказываниях и прогно­зах, но работаем в любом случае на общие цели.